Картина репрессий в послереволюционной Москве
Прислано Alex на Ноябрь 04 2008 09:22:11

КАРТИНА РЕПРЕССИЙ В ПОСЛЕРЕВОЛЮЦИОННОЙ МОСКВЕ:

ИВАНОВСКИЙ МОНАСТЫРЬ. Головкова Л. А.

(ПСТБИ)

Одним из первых в Москве был закрыт Ивановский женский монастырь. Как и многие другие московские монастыри, он был превращен в тюрьму, затем в концлагерь.

Попробуем представить себе Москву после выхода постановления СНК от 15 сентября 1918 г. «О красном терроре», затем — декрета ВЦИК от 12 апреля 1919 г. «О Революционных трибуналах», где трибуналам предоставлялось «ничем не ограниченное право в определении меры репрессии», других подобных же документов1. Мы увидим, что Москва покрылась сплошной сетью узилищ, застенков, местами массовых казней. Кажется, никто не пробовал еще воссоздать эту зловещую картину, ставшую будничной для послереволюционной Москвы. Конечно, не приходится претендовать на исчерпывающую информацию по этому вопросу: слишком скудными документальными сведениями мы обладаем, слишком глубоко они скрыты. Все же следует хоть по крупицам собирать эти свидетельства, чтобы можно было понять, что творилось тогда в Москве, и мысленно побыть рядом с мучениками в их последний час.

Нет нужды напоминать, как проводилось (или вовсе не проводилось) в те годы следствие. Все же для наглядности стоит процитировать напутственные слова виднейшего чекиста, одного из заместителей председателя ВЧК, М. Лациса, обращенные к работникам следствия и дознания.

«Не ищите на следствии материалов и документов того, что обвиняемый действовал делом или словом против Советов. Первый вопрос, который вы должны ему предложить, — к какому классу он принадлежит, какого он происхождения, воспитания или образования… Эти вопросы и должны определять судьбу обвиняемого»2.

Расстрелы в конце 1918, в 1919 и 1920 годах происходили по всей Москве — в подвалах тюрем, монастырей, превращенных в тюрьмы, в храмах (следы этих расправ обнаружились в последние годы при восстановительных и реставрационных работах), во дворах, парках, на всех почти городских кладбищах. По воспоминаниям коменданта Кремля П. Д. Малькова, расстрелы в 1917–1919 гг. происходили и в самом Кремле, в полуподвальных помещениях под Детской половиной Большого Кремлевского дворца, средь бела дня, под гул заведенных во дворе грузовиков3.

Традиционным местом расстрелов в Москве еще с 1905 г. были Хамовнические казармы. (Казармы были перенесены сюда из Сущевской части, где жители ближайших домов взбунтовались, не желая жить в таком мрачном соседстве). По воспоминаниям очевидцев, в послереволюционные годы на стене казармы была надпись «здесь идут расстрелы».

Первые массовые расстрелы, о которых тогда сообщалось во всех газетах, происходили на Ходынке и в глубине Петровского парка. На языке чекистов это почему-то называлось — «отправить в Иркутск». Присутствие чекистов на Ходынке подтверждается архивными документами Главного тюремного управления: в числе учреждений, подведомственных Московскому управлению принудительных работ, значится Ходынская «концентрационная больница».

Считались «расстрельными» московские монастыри: Спасо-Андрониковский, Ивановский и Новоспасский. Конечно, документов, подтверждающих расстрелы в этих монастырях, мы не имеем и никогда не будем иметь. Можно считать несомненно доказанными только расстрелы в Новоспасском монастыре. Этот монастырь был обращен в застенок в начале января 1918 г., причем первым узником его стал настоятель закрывшегося монастыря епископ Серафим (Голубятников); по всей видимости, он там и погиб в 1921 г.4 Упорные слухи о расстрелах на территории Новоспасского монастыря нашли подтверждение в начале 1990-х гг. При проведении коммуникаций были обнаружены на склоне холма (с западной стороны от монастырской стены) многочисленные захоронения расстрелянных.

С конца 1917–начала 1918 г. сеть арестных домов покрыла Москву. Наиболее значительными из них были Городской (Кривой пер.), Мясницкий (М. Трехсвятительский пер.), Сущевский (Селезневская ул.) и Сретенский (3-ий Знаменский пер); последний отличился в 1920–1921 гг. устройством каких-то особых «механизированных расстрелов»5.

В послереволюционной Москве были переполнены и старые тюрьмы, принадлежащие теперь ведомству госбезопасности — Бутырская и Лефортовская, тюрьмы Главного управления мест заключения: Сокольническая, называемая в народе «Матросская тишина» (эта тюрьма сразу после революции была закрыта, ее помещения отданы под рабочие общежития, но с 1926 г. из-за нехватки мест тюрьма снова функционировала), затем это женская Новинская тюрьма, находившаяся как раз на месте теперешней Мэрии, пересыльная (ныне Краснопресненская) и большая губернская Таганская тюрьма, где, как мы знаем, томилось в ожидании суда множество священнослужителей, свезенных сюда из монастырей и храмов Москвы и Московской губернии.

В начале января 1918 г. ВЧК вместе с правительством переехала из Петрограда в Москву. Сначала она помещалась на ул. Поварской в бывш. особняке Ф. Соллогуба, затем перебралась в здание бывш. страхового общества «Якорь» по адресу ул. Б. Лубянка, д. 11, а в феврале 1920 г. заняла помещения страхового общества «Россия» на Лубянской площади, д. 2. Здесь в гостиничном здании акционерного общества, спрятанном в глубине двора, и расположилась знаменитая Внутренняя тюрьма ВЧК-ОГПУ-НКВД. В инструкции по управлению Внутренней тюрьмой Управделами особого отдела ВЧК от 29 марта 1920 г. говорится: «Внутренняя (секретная) тюрьма имеет своим назначением содержание под стражей наиболее важных контрреволюционеров и шпионов на то время, пока ведется по их делам следствие или когда в силу известных причин необходимо арестованного совершенно отрезать от внешнего мира, скрыть его местопребывание, абсолютно лишить его возможности каким-либо путем сноситься с волей»6. Эту свою функцию Внутренняя тюрьма, как мы знаем, успешно выполняла до конца 1970-х гг.

К 1920 г. в районе московских улиц Б. и М. Лубянка, Кузнецкий мост, Рождественка, Варсонофьевский, Хользунов, Б. и М. Кисельные переулки образовался целый лабиринт служб госбезопасности, где отдельные службы имели свои собственные тюрьмы. Московская чрезвычайка занимала дом № 14 по ул. Б. Лубянке. Со всеми строениями, выходящими на параллельную ул. М. Лубянку, она тянулась на целый квартал. Дальше по той же стороне улице в доме № 18 находилась знаменитая Губчека, а по другой стороне улицы на углу Б. Лубянки и Варсонофьевского переулка размещались особые службы ВЧК.

Об этих страшных «расстрельных» тюрьмах сохранились воспоминания людей, побывавших в них и чудом оставшихся в живых. Здание МЧК (Б. Лубянка, д. 14) москвичи называли «Кораблем». Очевидец рассказывает:

«Позади главного дома — одноэтажный флигель… Налево от входа имеются две комнаты, приспособленные под общие камеры для заключенных и три «строгие» одиночки. Сюда обычно приводят только что арестованных или вызываемых на допрос… Направо от входа находится большая своеобразного устройства комната, где вдоль всех четырех стен тянется узкая галерейка с перилами, а вместо пола — открытое пространство в глубокое подвальное помещение, которое соединено с верхом винтовой железной лестницей. Это и есть тот самый таинственный и страшный «Корабль», в трюме которого обреченные неумолимо уносятся к роковому пределу. На «Корабле» почти всегда тишина и безмолвие. Глухие стены не пропускают со двора человеческих голосов, а замазанные краской окна верхнего этажа почти не пропускают дневного света. Здесь нет ни дня, ни ночи, ибо круглые сутки горит электричество. Здесь нет ни пространства, ни времени, ибо в давящих тисках подземелья каждая минута кажется вечностью. Здесь оборваны все связи с жизнью, ибо единственная ведущая в живой мир лестница охраняется часовыми, и ждущие своего последнего часа поднимаются по ней только один раз для того, чтобы покинуть «Корабль» и ступить покорной ногой на берег смерти»7. Этот «Корабль» МЧК, как и многие другие московские тюрьмы и концлагеря, стал местом мученической кончины многих и многих священнослужителей. Сохранилось описание последних дней иеромонаха Чудова монастыря Макария (Телегина), проходившего по процессу о сопротивлении изъятию церковных ценностей в г. Шуе:

«Сидевший с ним в одной тюремной камере священник рассказывал, как Телегин нетерпеливо ждал казни: «Жду не дождусь, — говорил он, — встречи с Господом моим Христом». Священник Заозерский, тоже осужденный за противодействие ограблению храмов, когда его вывели из суда на Лубянскую площадь в Москве, широким крестом крестил приветствовавшую его толпу. Обритого и остриженного, его вместе с иеромонахом Телегиным и тремя представителями белого духовенства застрелили в роковом «Корабле» чрезвычайки. «Было удивительно, — добавил автор, — поведение вдов. Одна из них, из-под черного головного платочка сияя глазами, говорила другой: «Как мы счастливы с вами, матушка, как мы счастливы. Какой смерти сподобились мужья наши. За веру венец мученический прияли. Теперь нам только молиться за них надо. Нет, и молиться не надо: это они за нас пред Господом молятся»8. Другой очевидец пишет о доме напротив, доме № 11 по Б. Лубянке:

«Каждую ночь, редко когда с перерывами совершаются казни. Из дома № 11 осужденных ведут в дом № 7 на четвертый этаж. Есть специальная комната, где раздевают до нижнего белья, а потом раздетыми ведут вниз по лестнице и дальше — через снежный двор к штабелям дров. И там стреляют в затылок из нагана. Снег во дворе весь красный и бурый… Устроили как-то снеготаялку, благо дров много, жгут их во дворе и улице полсаженями. Снеготаялка дала жуткие кровавые ручьи. Ручей перелился через двор и пошел на улицу, перетек в соседние места. Спешно стали закрывать следы. Открыли какой-то люк и туда спускают этот страшный поток, живую кровь только что живших людей»9.

Начиная с конца 1918 и по 1928 г. в Москве открывается множество новых мест заключения. Вместе с арестными домами их насчитывалось 53 (а ведь Москва в то время была раз в десять меньше, чем теперь).

С 1919 по 1922 г. в Москве было оборудовано 12 концлагерей различного типа, устроенных, как правило, в закрывшихся монастырях. Кроме того в подчинении Московского управления принудработ находилось еще семь загородных лагерей.

В самом центре Москвы размещались:

1 Ивановский лагерь особого назначения (в документах упоминается с 4 октября 1919 г.);

2. Рождественский (открыт не позднее 1920 г.; при закрытии монастыря были выкинуты на улицу 877 монахинь и послушниц)10;

3. Знаменский лагерь принудработ (открыт не позднее 1921 г.);

4. Ордынский концлагерь (открыт в 1919–нач. 1920 г.);

5. Андрониковский концлагерь (упоминается с 17 июня 1919 г.);

6. Ново-Песковский концлагерь (упоминается с 25 дек. 1919 г.);

7. Покровский концлагерь (был открыт с 1919 г.);

8. Андреевский лагерь принудработ (открыт в помещениях бывш. Андреевской богадельни не позднее 1922 г.);

9. Концлагерь Московской городской ЧК (значится с 1918 г.);

10. Новоспасский концлагерь (открыт в 1917–1918г., по документам Московского управления принудработ — с 1919 г.; в 1927 г. лагерь был рассчитан на 300 чел.; в 1930-х гг. существовал как фабрично-трудовая колония с несколькими филиалами по Москве);

11. Кожуховский концлагерь (открыт с 18 окт. 1919 г.);

12. Владыкинский концлагерь (действовал с 1920 г.).

Московскому управлению мест заключения были подчинены следующие загородные лагеря:

1. Звенигородский лагерь принудработ (с 1919 г.);

2. Сергиево-Посадский лагерь (действовал с 1921 г.);

3. Александровский изолятор спецназначения (с 1925 г.);

4. Молотовский концлагерь (с 1919 г.);

5. Михайловский концлагерь (с 1921 г.);

6. Орехово-Зуевский концлагерь (не позднее 1921 г.);

7. Семеновский лагерь принудработ (не позднее 1921 г.).

Теперь несколько слов об Ивановском монастыре.

Небольшой второклассный Иоанно-Предтеченский монастырь насчитывал перед революцией около 70-ти монахинь и послушниц. Настоятельницей монастыря была игуменья Епифания, сменившая на этом посту игуменью Филарету. Это был один из самых строгих московских женских монастырей, живший по уставу, составленному для него свт. Филаретом (Дроздовым). Никому не позволено было покидать стены монастыря, только старшим и только в исключительных случаях. Здесь был особый замкнутый мир, наполненный постоянным трудом и молитвой. Со времени основания Ивановский монастырь был известен высокообразованными монахинями, которые занимались переводами, литературным трудом. В конце XIX–начале XX в. при монастыре работала больница на 280 мест — для насельниц всех московских женских монастырей, училище для девочек, иконописная школа для сестер обители и ясли для детей-подкидышей. Монастырь издавна славился различными рукоделиями. Монахини трудились в златошвейных мастерских, вышивали шелком, искусно плели кружева, шили облачения. В 13 км от Москвы близ ст. Марк Николаевской ж. д. монастырь имел хутор. В конце прошлого века там был выстроен деревянный храм во имя преп. Сергия Радонежского и церковно-приходская школа на 30 девочек, при ней содержался приют для крестьянских сирот. Помогали обрабатывать монастырские угодья крестьяне окрестных деревень, получавшие за это поденную плату. Велось большое исправное хозяйство для нужд обители11.

Постоянных прихожан-москвичей у монастыря было немного. Но отчего-то этот небольшой монастырь облюбовали паломники из других городов — жители С.-Петербурга, Новгорода, Киева, Одессы, Риги… На рубеже XIX–XX вв. постоянных иногородних прихожан у монастыря насчитывалось около 600. Должно быть, их привлекал суровый аскетический дух, царящий здесь, строгие правила, данные монастырю его покровителем и возобновителем свт. Филаретом. Монастырь имел многочисленные святыни, в числе которых был чудотворный обруч с иконы Иоанна Предтечи, и мощи многих святых, которые монастырь благоговейно собирал в течение нескольких столетий12. В обители находилась почитаемая богомольцами могила схимонахини блаж. Марфы, у которой болящие по вере их получали исцеления.

Одухотворенная, полная сокровенного смысла жизнь монастыря была грубо разрушена с приходом советской власти. После закрытия обители монахини и послушницы перебрались на хутор. А в монастыре было устроено что-то неслыханное доселе на Руси — концентрационный лагерь. Там, где столетиями приносилась бескровная жертва, полилась кровь невинных людей.

Сохранилось несколько свидетельств того времени. Московская жительница со слов своей бабушки, узницы Ивановской тюрьмы, рассказывает. Женщины содержались в бывшем больничном корпусе. Среди заключенных было немало дворянок, образованных и интеллигентных женщин. Охранники постоянно издевались над ними, сквернословили, даже подавали им пищу в ночных горшках, которые валялись во множестве в разоренном больничном здании. Каждую из арестованных в любую минуту могли расстрелять. Все знали об этом. Когда за кем-то приходили, чтобы увести из камеры, женщины украдкой старались передать деньги и драгоценности, которые им удалось пронести на себе, тем, у кого еще была надежда выйти на волю. Расстрелы могли производиться, оставаясь незамеченными, здесь же в глубоких подвалах под громадным Иоанновским собором (этому впоследствии найдется косвенное подтверждение).

Как-то в середине 1990-х гг. монастырь посетили двое американцев русского происхождения. Брат с сестрой приехали взглянуть на монастырь, где когда-то в заключении находились их родители и где на прогулке в грязном и мрачном тюремном дворе они впервые увидели друг друга. Божиим произволением молодые люди остались живы, вышли на свободу. Они поженились и уехали из России. После долгих скитаний семья оказалась в Америке…

В 1922–1923 гг. к Ивановскому концлагерю был присоединен в качестве его отделения Ордынский лагерь принудительного труда, помещавшийся на ул. Б. Ордынка, д. 18. Сам Ивановский лагерь претерпел несколько преобразований. Вначале это был концлагерь, потом лагерь особого назначения, потом (в 1923 г.) лагерь принудработ и даже (в 1927 г.) — экспериментально-пенитенциарное отделение государственного института по изучению преступности и преступника. С 1930 г. Ивановский лагерь вошел в состав 1-го отделения 7-ой фабрично-трудовой колонии г. Москвы при ГУМЗ (Государственное управление мест заключения)13.

Ивановский лагерь был мужским, рассчитан на 243 места. Но до 1923 г. в нем имелось небольшое женское отделение. Как ни странно, на территории лагеря в течение некоторого времени продолжали действовать Елисаветинская, бывшая больничная церковь и часовня, в которые можно было попасть с улицы; пользуясь этим, узники, несмотря на свирепую охрану, иногда совершали побеги. Чтобы понять, во что был превращен недавно цветущий монастырь, можно привести фрагменты из отчета комиссии по осмотру концлагеря. Лето 1923 г.: «Караульня у входа ветхая, потолок грозит обвалом… Кухня на первом этаже требует ремонта, небезопасна, также небезопасна и пекарня. Мойки для посуды нет. Камеры расположены по коридорной системе, сильно загрязнены и требуют срочного ремонта. Кровати (железные и деревянные) почти все неисправны, некоторые спят на досках. Столов и табуретов совсем мало, шкафчиков нет. Одежда развешена по стенам, еда и пр. в узлах и корзинах. Водопровод и клозеты неисправны, электрическое освещение — в неисправности. Баня ветхая, требует ремонта. Рядом прачечная (полуразрушена), стоки грязной воды стоят во дворе. Имеется женское отделение, но его двор не изолирован от мужского прогулочного двора»14.

Заключенные Ивановского лагеря были заняты изготовлением ящиков, работали в портняжной, сапожной и столярной мастерских; действовала типография (по-видимому доставшаяся спецучреждению от монастыря). В заключении отчета говорится о «грубом и непристойном обращении» с заключенными женщинами. Вообще же отношение к заключенным, как мягко сказано в отчете, «граничит с насилием». Вот один пример: «Перевозка мусора производилась телегой, в которую за неимением лошади, впрягли заключенных, на лошади же в это время разъезжала жена начальника лагеря. Двор был усеян битым стеклом, заключенные из-за отсутствия обуви работали босиком. Только после отказа работать босиком им выдали лапти. А заключенные, предъявившие требования, после работы были избиты и посажены в карцер»15.

В Ордынском лагере на 1923 г. находилось 194 человека. Этот лагерь был женский. Комиссия при осмотре обнаружила, что «в камерах живут дети десяти–одиннадцати лет, при этом пища дается раз в день, баня бывает раз в полтора–два месяца. В больнице и камерах по вечерам темно (нет патронов для электричества). Заключенные женщины работают в пошивочных мастерских. Денег им за работу не платят»16.

Пока неизвестно, когда был закрыт Ордынский лагерь, но и теперь в глубине дворов можно увидеть старые кирпичные стены с остатками колючей проволоки. Там по-прежнему помещается какое-то закрытое учреждение17.

Ивановский концлагерь находится по-соседству с еще одним трагическим местом в Москве. Это городская больница № 23 (ее еще называют Яузской). Во дворе этой больницы были тайно захоронены 969 человек, расстрелянных с 1921 по 1926 г. Откуда их привозили? Не из Ивановского ли концлагеря, находящегося в семи-десяти минутах ходьбы от этого места? Яузская больница стала ведомственной больницей ГПУ-ОГПУ с 1918 г. Здесь была своя охрана, надежная ограда, парк, скрытые дворики. Но что заставило чекистов хоронить расстрелянных под окнами своей больницы, в самом центре Москвы понять невозможно. Для этого должны быть, конечно, какие-то особые причины. Из 969 человек Московской прокуратурой было реабилитировано всего 103 человека, остальные сочтены уголовниками, что, конечно, достаточно сомнительно. Предписания на расстрел подписаны Ягодой. Делалось это тогда уже целыми списками.

Состав расстрелянных и захороненных на территории Яузской больницы в корне отличается от состава расстрелянных в 30–50-х гг.— и по происхождению, и по возрасту, и по образованию. Если судить по доступному нам списку на 103 человека, то это был как бы цвет нации, ее надежда, ее будущее. Все эти люди очень молодые, в основном от 18-ти до 35-ти лет. Имеются, конечно, и сорокалетние, но есть только два человека в возрасте 50-ти и один 76-ти лет. По большей части это дворяне, большинство людей — с высшим образованием (есть выходцы из крестьян с высшим образованием).

Среди казненных — офицеры царской армии, несколько молодых поэтов и литераторов, сотрудники музеев, два профессора, военный министр, военный летчик. Национальный состав чрезвычайно пестрый: уже попадаются латыши (впоследствии они будут репрессированы поголовно), евреи, российские немцы. Много иностранцев — представители Англии, Германии Финляндии, Венгрии, Чехии, Китая, Индии. Мы находим здесь четырех молодых священников. Вот их имена: о. Виктор Дворяшин, 28-ми лет, сын священника; о нем написано, что он священник, художник, литератор; о. Виталий Шамовский, 26-ти лет, из семьи священнослужителя, местом жительства его назван г. Константинополь; о. Михаил Дроздов, 30 лет, приговорен к смерти за «принадлежность к ИПЦ», и четвертый священник — сорокалетний о. Александр Цветков. Так что состав расстрелянных соответствует тому, о каком рассказывали очевидцы-узники Ивановского концлагеря.

Что же стало с насельницами Ивановского монастыря? Переселившись на хутор, 43 монахини и послушницы, руководимые игуменьей Епифанией, продолжали жить по монастырскому уставу. Старшей монахиней на хуторе оставалась Артемия (Шестакова). После кончины игуменьи Епифании руководство монастырем перешло к выборной монахине, дочери диакона, учительнице по образованию Зинаиде (Русановой). Но с 1923 г. хуторская церковь преп. Сергия Радонежского, как сказано в документах, «перешла на общие правила богослужения в сельской местности, согласно указанию НКВД». В 1927–1928 гг. сестры еще обеспечивали себя всем необходимым, имели коров, лошадей, сами обрабатывали угодья, запасались грибами и ягодами в лесу, который занимал более 80 % монастырской земли.

Однако в 1929 г. хозяйство Ивановского монастыря было национализировано, земля отошла колхозу (им. районного ОГПУ). Заказы брали в Москве. Тогда, чтобы выжить, матушки организовали артель по пошиву одеял. Артель проработала около двух лет. Заказы брали в Москве. Но теперь монастырь обложили непосильным налогом. Один раз матушки налог уплатили, как полагалось, в трехдневный срок, распродав даже самое необходимое. Отныне существовали на случайные заработки, иногда (в очередь) даже нищенствовали, ходили собирать милостыню по деревням18.

В 1931 г. на совместном заседании президиума РИКа и Николо-Архангельского сельсовета прозвучали требования «изолировать монашек от общества как членов антисоветской группировки»19. В начале мая матушки были лишены избирательских прав, а 20 мая арестованы и препровождены в Бутырскую тюрьму. Постановлением тройки при ПП ОГПУ по МО все они (ко времени ареста их осталось на хуторе 31 чел.) были приговорены к высылке в Казахстан и направлены туда этапом. Дальнейшие следы матушек теряются20.

Судя по документам следственного дела, матушки переписывались с кем-то из арестованных: в деле имеются письма и квитанции посылок, адресованных в лагерь «Макариха» (г. Котлас, СЕВЛОН). Мы находим и ответные письма-записочки со словами благодарности за присылку «сухариков». Несмотря на полуголодное нищенское существование, матушки все же находили возможность помогать тем, кто находился в еще более худших условиях…

На этом прервалась история одного из древнейших московских монастырей, полная драматических событий и почти сказочных персонажей (вспомним хотя бы находившуюся 25 лет в затворе инокиню Досифею, в которой предполагали принцессу Августу Тараканову, или ужасную Салтычиху, загубившую 159 крепостных душ). Ивановский монастырь не забывали своим покровительством русские государи. Его осчастливили благодатным своим присутствием и молитвой святые Русской Православной Церкви — свт. Димитрий Ростовский, свт. Филарет, без чьего благословения не делалось даже самого ничтожного дела при перестройке монастыря в 1860-1870 гг.; Елисаветинскую больничную церковь в 1879 г. освящал архимандрит Пимен (Мясников), чьи мощи были недавно обретены монахами Николо-Угрешского монастыря и чье имя должно быть вскоре причислено к сонму местночтимых святых.

В 1992 г. монастырь был передан Русской Православной Церкви. Открыта часовня Усекновения главы Иоанна Предтечи, реставрирован больничный корпус, где теперь расположились кельи монахинь. С 1995 г. идут ежедневные богослужения в любовно отреставрированной церкви св. прав. Елисаветы.

Но из собора и келейного корпуса еще не выехали прежние арендаторы — архив МО и службы МВД. В галерее, ведущей к грандиозному, единственному в своем роде Иоанновскому собору находится бассейн для сотрудников МВД, а в подвалах под самим собором, как и много лет назад, слышатся звуки выстрелов: там проходят учебные стрельбы.

От рокового 1918 г. остался в монастыре еще один след, но совсем другого рода. В глухом углу монастыря на стене больничного корпуса каким-то образом сохранилась самодельная надпись, сделанная масляной краской:

Скворцов

Петр Гермогенович

1829 — 1918

Что здесь произошло? Умер ли этот почти девяностолетний старец своей смертью или был умучен, или его расстреляли у этой стены? Быть может, в результате кропотливых исследований нам когда-нибудь удастся ответить на этот вопрос. Но в любом случае эта весть из 1918-го г. останется для нас вестью о всех убиенных в святых стенах монастыря, в нашей Москве, во всей нашей многострадальной стране21.

1 Сборник нормативных актов о репрессиях и реабилитации жертв политических репрессий. М., 1993. С. 11.

2 Чумаков А. Сентябрь 1921 г. Москва / ЧЕ-КА. Материалы по деятельности чрезвычайных комиссий. Берлин. 1922. Со ссылкой на газету «Красный террор», от 1.10.1919.

3 Мальков П. Д. Записки коменданта Московского Кремля. М., 1959. С. 159–160.

4 Епископ Серафим (Голубятников) (1856–1921), окончил Воронежскую Духовную Семинарию и МДА. С 1914 г. — епископ Екатеринбургский и Ирбитский. В мае 1917 г. уволен на покой с назначением местопребывания в Московском Новоспасском монастыре. ПСТБИ. База данных.

5 Сретенский домзак со временем стал еще одной городской тюрьмой. Название же «Сретенская тюрьма № 2» закрепилось за тюрьмой при Управлении МВД на ул. Петровка, 38. Это название, ныне неизвестное даже специалистам, нередко встречается в следственных делах; оно просуществовало до 1939 г., после чего все московские тюрьмы были перенумерованы.

6 Витковский А. Легенды и быль // Служба безопасности. М., 1992.

7 Чумаков А. Указ. соч.

8 Черная книга («Штурм небес»). Списки и краткие сведения о зверствах большевиков по отношении к Церкви / Сост. А. Валентинов. Париж. 1924. С. 73.

9 Бюллетень № 4. Изд. левых эсеров (нелегальн.). Апр. 1919.

10 Известия. 1923, 16 марта.

11 В части, касающейся дореволюционной истории монастыря, использовались материалы: Данилова К. Г. Документы по истории Московского Ивановского девичьего монастыря, хранящиеся в фондах РГИА г. Москвы. М., РГГУ, 1994. Дипломная работа. Машинопись.

12 В монастыре хранились мощи св. Иоанна Предтечи, свт. Николая, Григория Богослова, Иоанна Златоуста, русских святых — св. равноапостольного кн. Владимира, Илии Муромца, Агапита-врача и др.

13 ГА РФ. Ф. 4042. Оп. 8. Д. 600, 705, 706.

14 ГА РФ. Ф. 4042. Оп. 2. Д. 13.

15 ГА РФ. Ф. 4042. Оп. 3. Д. 362.

16 Там же.

17 Во дворе дома № 18 по ул. Б. Ордынка впоследствии жили Ардовы, у которых неоднократно останавливалась А. Ахматова. Окна комнаты, где жила Ахматова, когда бывала в Москве, как раз выходили на стены бывшего концлагеря. Знала ли она об этом соседстве, неизвестно.

18 ГА РФ. Ф. 10035. Оп. 1. Д. П-75430.

19 Там же.

20 В следственном деле промелькнуло сообщение о монахине Ирине Игнатьевне Андреевой, которая бежала с места высылки в самом конце срока и находилась в розыске.

21 Все монахини Ивановского монастыря были реабилитированы по Указу (без запросов родственников) от 28.02.1990 г. В деле как свидетель проходит священник церкви Удодов (имени нет). Ивановский хутор находился в 13 км от тогдашней Москвы, в полукилометре от дер. Заболотье (на территории колхоза им. районного ОГПУ). Ехать надо было по ж. д. до ст. Марк или Бескудники. Ныне в деревянной церкви бывшего хутора Ивановского монастыря возобновлено богослужение. Сохранилось деревянное здание вблизи церкви, где до ареста жили матушки.